Луи Буссенар. Капитан Сорви-голова
Страница 108

После внимательного осмотра сорванцы убедились, что в рамах их велосипедов нет даже намека на искривление, и собрались катить дальше, но тут Фанфан, с одной ногой уже на педали, задержался и, окинув взором ужасное нагромождение человеческих трупов и мертвых лошадей, печально произнес:
- Пока защищаешь свою шкуру, все тебе нипочем - знай себе колотишь, будто издеваешься над смертью. Потасовка так и подсыпает тебе пороху в кровь... А кончилась битва, прошла опасность, да как поглядишь вот на такую кучу Маккавеев[*] которые всего пять минут назад были цветущими парнями, невольно подумаешь: "До чего же это грязная штука - война! "
- Да, но война за независимость священна, - задум-чиво произнес Сорви-голова. - На нас напали, и нам вдвоем пришлось защищаться против двенадцати человек. Моя совесть спокойна, и я не жалею о случившемся.
- Я понимаю: лучше самому убить дьявола, чем дать ему укокошить себя, - согласился Фанфан. - И, уж конечно, я предпочитаю стоять на земле, чем лежать в ней, да еще вечно. Но все-таки, что бы ты там ни говорил, а война - грязная штука... Едем, однако, завтракать.

Оба товарища снова оседлали велосипеды и через, десять минут уже въезжали в Якобсдаль.

Якобсдаль - это большое село или, если хотите, маленький городок.

Сорви-голова и Фанфан вошли в лавку, позади которой было пристроено что-то вроде таверны, и потребовали завтрак. Им подали яйца, две копченые селедки, лук, яблоки ранет, бутылку эля и буханку черствого хлеба.

Изголодавшийся Фанфан забыл все треволнения и ужасы войны и, широко раздувая ноздри, жадно вдыхал запах съестного, словно сказочный людоед, учуявший где-то человечий дух.
- Копченая селедка, как, впрочем, и ящерица, - друг человека, - глубокомысленно произнес он.

Фанфан надрезал селедки в длину, отделил головки, положил на блюдо, потом очистил и нарубил мелко лук, снял кожуру с яблок, нарезал их ломтиками, перемешал все и, обильно полив эту мешанину маслом и уксусом, принялся поглощать свое невообразимое кушанье.
- Ты попробуй только, хозяин, - сказал он, набив полон рот. - Пища богов!

Но Жану эта кулинария внушала мало доверия, он приналег на яйца.

Через четверть часа оба друга, расплатившись с хозяином таверны, катили в Блумфонтейн по тропинке, называвшейся громким словом "дорога".